Хануман находит Ситу. Часть 15.

Москва, Художественная литература - 01 января 1974
аудиокнига для начинающих из раздела «Шастры и духовные писания» со сложностью восприятия: 1
длительность: 00:10:16 | качество: mp3 64kB/s 4 Mb | прослушано: 145 | скачано: 306 | избрано: 1
Прослушивание и загрузка этого материала без авторизации на сайте не доступны
Чтобы прослушать или скачать эту запись пожалуйста войдите на сайт
Если вы еще не зарегистрировались – просто сделайте это
Как войдёте на сайт, появится плеер, а в боковом меню слева появится пункт «Скачать»
Вожак обезьяний, скрываясь в листве глянцевитой, Священную рощу оглядывал в поисках Ситы. Любуясь обширным пространством с высокого древа, Он думал - не здесь ли находится пленная дева? А роща, подобная Индры небесному саду, Божественно благоухая, дарила прохладу. Свисали с деревьев, красуясь, лиан плетеницы. Животные в чаще резвились и певчие птицы. Чертоги и храмы ласкали и тешили зренье, А слух услаждало приятное кокиля пенье. На водных просторах цветы в изобилии были, Там золото лотосов, белые лилии были. Соседством своим водоемов красоты умножа, Таились поблизости гроты и дивные ложа. Как солнца восход, полыхали багряные кущи, Но не было древа прекрасней ашоки цветущей. Горящая роща и жаркие рдяные кисти От птиц огнекрылых казались еще пламенистей. И ветви ашок, утоляющих мира печали, Обильно цветами усеяны, блеск излучали. Оранжевое попугаево дерево яро Пылало, бок о бок роскошно цвела карникара. Советник Сугривы-царя, наделенный отвагой, Увидел сиянье над желтой цветущей пуннагой. Деревья ашоки, раскидисты, крепки корнями, Стояли, блистая, как золото, брызжа огнями. И сотни деревьев увенчаны были цветами, Чей пурпур впадал в темно-синий оттенок местами. Священная роща казалась вторым небосводом, А дивных цветов изобилье - светил хороводом. И, рощей любуясь, воскликнул храбрец: «Не четыре, Но пять океанов безбрежных имеется в мире! Зеленая ширь - океан, а цветов мириады - Его жемчугов и кораллов бесценные клады!» Сродни Гималаям - своей красотой и величьем, Полна голосами животных и щебетом птичьим, Затмив Гандха-Мадану, благоуханную гору, Обильем деревьев, цветущих во всякую пору, Священная роща сулила восторг и отраду. Там белого храма увидел храбрец колоннаду. И тысячестолпный, незримый до этого часа, В очах заблистал белоснежной горою Кайласа. Пресветлый алтарь изливал золотое сиянье, И храм пребывал с высотою небесной в слиянье. Но горестный вид красоты, облаченной в отрепья, Открылся среди несказанного великолепья. Краса луноликая, в платье изорванном, грязном, Владыкою вверена стражницам зверообразным, Обличьем печальным светила едва различимо, Как пламя, повитое плотной завесою дыма. Румянец поблек на щеках от невзгод и лишений, А желтое платье, лишенное всех украшений, Лоснилось, как пруд одичалый, без лотосов дивных, И царственный стан исхудал от рыданий надрывных. Сиянье, подобное Рохини слабому свету, Когда золотую преследует злобная Кету, Красавицы взор излучал сквозь бежавшие слезы, И демониц мерзких её устрашали угрозы. Она трепетала в предвиденье гибели скорой, - Как лань молодая, собачьей гонимая сворой. Начало берущие у обольстительной шеи, На бедрах покоились косы, как черные змеи. Была эта дева подобна земному простору, Что синью лесов опоясан в дождливую пору. Узрел Хануман большеглазую, схожую с ланью, Прекрасное тело увидел, прикрытое рванью. Сподвижник великого Рамы судил не по платью: Он Ситу узнал в луноликой с божественной статью, В красавице, счастья достойной, но горем убитой. И вслух размышлял Хануман, очарованный Ситой: «Осанки такой не знавали ни боги, ни люди. Лицо, как луна в полнолунье, округлые груди! Она, как богиня, что блеск излучает всевластный, Чьи губы, как дерева бимба плоды, ярко-красны. Черты и приметы её сопоставил мой разум: Я с обликом женщины этой знаком по рассказам!» А Сита меж тем - тонкостанная Рамы супруга, Желанная всем, как прекрасного Камы подруга, - Усевшись на землю, казалась отшельницей юной, Ей скорби завеса туманила лик златолунный. И образ её, омраченный безмерным страданьем, С апокрифом сходствовал, с недостоверным преданьем. Была эта дева, как мысль об ушедшем богатстве, Как путь к совершенству сквозь тысячи бед и препятствий, Как дымное пламя и в прах превращенное злато, Как робкой надежды крушенье и веры утрата, Как смутная тень клеветой опороченной славы. И царская дочь опасалась чудовищ оравы. Как лань, боязливые взоры она в беспокойстве Кидала, оперы ища, и вздыхала в расстройстве. Не вдруг рассудил Хануман, что любуется Ситой, Похожей на месяц печальный, за тучами скрытый. Но, без драгоценностей, в платье, забрызганном грязью, Ее распознал, как реченье с утраченной связью: «Два-три из описанных Рамой искусных изделий - И только! - остались блистать у царевны на теле. Усыпанные жемчугами я вижу браслеты, Швадамштру и серьги, что в уши по-прежнему вдеты. Они потемнели, испорчены долгим ношеньем, Но я их узрел, не в пример остальным украшеньям: Со звоном и блеском с небес ожерелья, запястья Посыпались в пору постигшего Ситу злосчастья. С отливом златым покрывало, что было на деве, Нашли обезьяны лесные висящим на древе, А платье, хоть великолепьем и славилось прежде, Но стало отрепьем, подобно обычной одежде. Премудрого Рамы жену узнаю в златокожей, Отменной красой со своим повелителем схожей. Четыре мученья он терпит - на то есть причина. Ведь к женщине должен питать состраданье мужчина, К беспомощной - жалость, а если утратил супругу, Тобою печаль овладеет, подобно недугу. Коль скоро с желанной расстался - любовью ты мучим. Вот муки четыре, что Рамой владеют могучим!»